Мир всем!
НАШ ФОРУМ ОБНОВЛЕН!

Рассказы Сергея Комарова

Ответить
Аватара пользователя
AHAXOPET
Триста и восемьдесять
Триста и восемьдесять
Сообщения: 387
Зарегистрирован: 16 дек 2018, 23:00
Мировоззрение: Православие
Благодарил (а): 8 раз
Поблагодарили: 8 раз

Рассказы Сергея Комарова

Сообщение AHAXOPET » 06 янв 2020, 14:50

Именно 6 января мне посчастливилось познакомиться с рассказами Сергея Комарова.
Это ведущий передач на радио «Радонеж», постоянный автор газеты «Радонеж», член жюри фестиваля «Радонеж». Автор книг «Всегда ищите добра», «Библия и жизнь» (в соавторстве с прот. Андреем Ткачевым). А ещё он катехизатор и публицист.
Все рассказы перепечатаны с портала http://www.pravoslavie.ru/


Друг

Сережа стоял перед отцом и заливался слезами. Полузакрытый, словно уснувший глаз мертвой курицы был направлен прямо на него. Сережа не смел смотреть в этот страшный глаз. Он отводил взгляд и плакал.

– Сынок, это ты сделал? Зачем? – спросил отец.

Сережа еще ниже опустил голову. Трудно сказать, что мальчику сейчас было страшнее: отцовские глаза или этот жуткий выпуклый зрачок дохлой птицы, остановившийся на нем.

– Что случилось? Расскажи, – мягко, но с некоторым нажимом произнес отец.

Сережа молчал.

***

День выдался жаркий. Солнце раскалило землю и воздух до предела. Горячим было все: деревья, ягоды на деревьях, пластмассовые ведра, чашка с водой, которую мальчик принес утром со двора в огород.

Сережа собирал черешню. Родители оставили его под большим развесистым деревом, где держалась тень даже в самые жаркие часы. Мальчик сидел на маленькой скамеечке и обрывал красные ягоды с длинных веток, простиравшихся до земли. Родители одно время работали рядом, но затем ушли в дальний конец огорода – так далеко, что Сережа перестал слышать их голоса. Было уже обеденное время.

Вдруг тишина нарушилась резким выкриком.

– Ты че, один?

Сережа обернулся. Поверх камышового забора торчала огненно-рыжая мальчишеская голова. Она вращалась туда-сюда, как на шарнирах.

– Нет, родители тоже здесь, – сухо ответил Сережа и нагнулся за упавшей ягодой.

– Где «здесь»? Я не вижу никого.

Рыжая голова приподнялась над забором, затем на нем появилась нога, потом туловище. Через мгновение рыжий мальчишка спрыгнул с забора вниз и, озираясь по сторонам, пошел к Сереже.

Это был Леша с соседнего двора, редкий хулиган и забияка. Сережа не любил его и боялся, но в то же время тянулся к нему как к признанному дворовому лидеру – тем более что Леша был на два года старше девятилетнего Сережи. Родители запрещали Сереже общаться с Лешей, и Леша знал об этом.

– Работаешь? – спросил Леша и, не дожидаясь ответа, стал набивать рот черешней, обрывая ягоды целыми пригоршнями.

– Да… Но уже ухожу, – робко проговорил Сережа.

– Подожди, пообщаемся. Что нового?

– Да… ничего.

– Ничего? Скучно живешь. А мы на лимане черепаху поймали. Во-о-от такая! Я забрал себе, она у меня будет в корыте жить.

– Ух ты-ы! А посмотреть можно будет?

– Конечно! Мы ведь друзья. Ты же мне друг?

– Друг.

– Ну вот. И я тебе тоже.

Леша сорвал сразу с десяток ягод и засунул себе в рот.

В зарослях бурьяна раздался шорох. Из куста крапивы вылезла курица. Удивительного тут ничего не было: куры и петухи с Сережиного двора днем ходили по всему огороду. На ночь их загоняли в сарай.

Леша заулюлюкал, схватил сухой комок земли и бросил в курицу. Он почти не целился – очевидно, просто хотел покуражиться. Земляной камень угодил птице прямо в голову. Она упала, потом поднялась, потом вновь упала, проползла несколько сантиметров – и замерла.

Сережа охнул. Леша тоже, казалось, несколько оторопел от своего случайного попадания. Мальчики подбежали к курице. Птица лежала на боку не шевелясь. Ее мутные глаза были полузакрыты.

Птица лежала на боку не шевелясь, ее мутные глаза были полузакрыты

Сережа захныкал. Убитая точно принадлежала к курам его двора. За нее теперь нужно будет давать ответ родителям. Что им сказать? Они ведь даже не разрешали Леше заходить в их огород…

Леша тоже постоял некоторое время в раздумье. Затем воровато огляделся:

– Так, Серый, спокойно. Будем ее хоронить. Есть лопата?

– Не-е-е-ет.

– Я видел старую лопату, которой в заборе дырку от котов закрыли. Сейчас принесу.

Леша убежал и через две минуты вернулся с ржавой дырявой лопатой.

– Давай, я буду копать, а ты помогай палкой и руками. Выкопаем ей могилу – и никто не узнает.

Сережа стоял в нерешительности. Ему было страшно.

– А может, просто сказать родителям?

– Да ты что?! Хочешь от отца получить? Так еще и меня заложишь. Ты ж, надеюсь, меня не сдашь, если чего? Я ж твой друг. Друзей не сдают, понял? Не сдашь?

– Не сдам.

– Молодец. Ну, давай быстрее копать, пока твои предки не пришли.

Сережа подчинился. Мальчики начали рыть горячую землю. Работали молча. Оба пыхтели, спешили. Вскоре неподалеку от дерева образовалась небольшая яма, достаточная, как им казалось, для мертвой курицы.

Сообщники стояли над углублением, потные, с грязными руками. Несколько минут ушло на то, чтобы отдышаться.

– Бери ее и тащи в яму – сказал Леша.

– Я? – ужаснулся Сережа.

– А кто? Я лопату принес и все придумал. Сделай хоть что-то.

Сережу мутило, у него кружилась голова. Он подошел к убитой птице, с отвращением взял ее за когтистую лапу и понес к могиле. Оказалось, жирная курица не помещалась в углубление. Пришлось вновь вытаскивать ее, расширять и углублять яму.

Наконец птицу засыпали землей. Потом друзья несколько минут потоптались по могиле, трамбуя поверхность. Леше пришла мысль накидать сверху черешневых веток и набросать косточек от съеденных ягод – чтобы место захоронения ничем не выделялось.

– Проклятая курица. И чего она здесь лазила? – сказал Леша, когда они закончили.

Он сбегал и отнес лопату на место. Мальчики постояли над могилой. Леша отпустил несколько скабрезных шуток насчет курицы, Сережа криво улыбнулся в ответ.

– Ладно, мне черепаху пора кормить. Ты смотри, никому ничего. Понял?

– Понял.

– И не заморачивайся ты. Это просто курица. Предки даже и не заметят. У вас кур много.

Леша перепрыгнул через забор и исчез. Сережа собрал свои ведра и поплелся во двор обедать. Он чувствовал себя плохо, у него кружилась голова и подкашивались ноги.

За обедом он не мог смотреть в лицо родителям и сидел красный как мак. На расспросы отца и матери, что с ним случилось, искусственно улыбался и говорил, что перегрелся и устал.

Любимую еду есть не хотелось. Не радовало ничего из того, что радовало обычно: котята во дворе, привычные игрушки, интересная книга с красивыми картинками, поездка с папой на лиман и купание. Сейчас для Сережи всё стало невыносимым – он просто не знал, куда себя деть…

Вечером какая-то случайная собака разрыла могилу и вытащила из нее курицу. Отец наткнулся на следы преступления после ужина, когда ходил поливать молодые деревья.

***

Сережа стоял перед отцом и заливался слезами. Полузакрытый, словно уснувший глаз мертвой курицы был направлен прямо на него. Сережа не смел смотреть в этот страшный глаз.

Он отводил взгляд и плакал.

– Сынок, это ты сделал? Зачем? – спросил отец.

Сережа молчал, но лицо его кривилось, по щекам текли слезы, плечи вздрагивали от рыданий.

Сынок, запомни: есть только два человека, которые всегда простят тебе все, – это родители

– Сереж, запомни на всю жизнь. У тебя есть только два человека на земле, которые всегда простят тебе все, – это родители. Но им нужно доверять. Ты же мне друг?

– Друг.

– И я тебе друг. Ну, расскажи, что случилось.

– Пап… Это сделал человек, который… ну, в общем, он тоже мой друг. И он попросил его не выдавать.

– Твой друг… Это Леша?

– Ну… да.

– Сынок, Леша не друг тебе.

– Почему?

– Потому что он пришел ко мне и сказал, что курицу убил ты.

***

Тогда мне было 9 лет. Сейчас 37. И первый урок о том, что является, а что не является настоящей дружбой, я получил именно тогда.

Настоящая дружба не предает. И когда сегодня меня предают порой мои друзья, передо мной возникает та самая мертвая курица как некий символ предательства. Ведь когда предаешь – что-то умирает в тебе. И для кого-то навсегда умираешь ты.
Чаю воскресение мертвых, и жизни будущего века.
Аватара пользователя
AHAXOPET
Триста и восемьдесять
Триста и восемьдесять
Сообщения: 387
Зарегистрирован: 16 дек 2018, 23:00
Мировоззрение: Православие
Благодарил (а): 8 раз
Поблагодарили: 8 раз

Re: Рассказы Сергея Комарова

Сообщение AHAXOPET » 06 янв 2020, 14:53

ОБ ОДНОМ ОТВЕТЕ БОГА,
ИЛИ КАК НУЖНО ПРОПОВЕДОВАТЬ ЕВАНГЕЛИЕ


Дзззззззззззз!!!!!!

Будильник в телефоне звенел железным, противным тембром. Такой звук Дима выставил специально, чтобы просыпаться быстрее и решительнее.

Дима протянул руку к телефону, отключил будильник и стал просматривать в электронном блокноте план на сегодняшний день. Событий предстояло много. Занятие в театре, визит в редакцию, запись видеоблога, поездка в реабилитационный центр с катехизаторской беседой, встреча с другом-монахом, вечернее богослужение...

О, сколько всего! Да, и еще и встреча с отцом Василием, старым другом, который сегодня проездом в городе! Суббота обещала быть насыщенной.

Дима встал с постели и побежал в ванную комнату, по пути заскочив и на кухню – поставить чайник. Через полчаса он уже выходил из подъезда, направляясь в театр.

Дима – церковный катехизатор и миссионер. Занимался он всякой проповеднической деятельностью: писал статьи, вел библейские занятия, проповедовал в храме…

Спросите, причем здесь театр? Дима ходил в театр по субботам на очень важную для него и интересную «репетицию». Режиссер театра, хорошая знакомая, давала ему возможность произнести проповедь перед профессиональными актерами.

Упражнение действительно было уникальным и полезным. Дима выходил на сцену, актёры рассаживались в зале. Дима говорил проповедь, подготовленную для произнесения в храме на следующий, воскресный, день. Потом следовала критика со стороны актеров. Разговаривать с ними было весьма интересно, потому что значительная часть театральной братии или не верила в Бога, или же не ходила в храм.

Сегодня Дима нес актерам проповедь на грандиозную тему – о смысле жизни. Да, ничуть не меньше. Главной изюминкой материала была мысль известного профессора богословия. Звучала она приблизительно так:

«Представим себе, что мы видим человека, копающего землю. Подходим к нему и спрашиваем: ‟Зачем копаешь?” Что же мы подумаем, если он ответит: ‟Не знаю”? Наверное, что это не совсем здоровый человек. Как же можно что-то делать – и не знать зачем? И это мы говорим о копании земли. А что же сказать о целой жизни, которая несоизмеримо выше копания? Миллионы людей на нашей планете живут – и не знают, зачем!»

В этот раз проповедь получилась. Дима удачно вставил в свое слово мысль профессора, актеров «зацепило». Реакция была, и довольно живая. Сказанное обсудили. Даже неверующая часть театральной братии прониклась рассказом. Дима, довольный успехом, побежал дальше.

А дальше была редакция церковного журнала, запись блога в студии… Все это время Дима думал о предстоящей встрече со знакомым монахом, с которым он когда-то учился на церковных курсах. Очень хотелось увидеть, как теперь выглядит старый друг, поговорить с ним, послушать его.

Разговор состоялся, но он оказался очень неожиданным для проповедника.

Друзья встретились возле станции метро и пошли в ближайшее кафе, по дороге засыпая друг друга вопросами. Отец Василий рассказывал про монастырское житие-бытие, Дима взахлеб говорил о миссионерских идеях, о разных проектах с его участием. Друг-черноризец слушал внимательно.

– Слушай, а давай я тебя приведу сегодня на мою лекцию, и ты расскажешь о миссионерстве с иноческой точки зрения. Вот как ты смотришь на проповедничество именно с позиции монаха. Поговорим о великих монахах-миссионерах, о современной проповеди в монастырях, – предложил Дима, когда они уселись за столик в маленьком кафетерии.

Ответ был совсем не тот, на который рассчитывал миссионер. Отец Василий в некотором раздумье помешал ложечкой чай и, как бы извиняясь, сказал:

– Ты знаешь, не уверен, что смогу вам чем-нибудь помочь.

– Почему? – удивился Дима. – Разве ты против того, чтоб проповедовать?

– Да не против я. Тут другое…

Твое слово никого не затронет, пока твоя жизнь не станет проповедью

Отец Василий помолчал, прихлебывая из чашки. Дима смотрел на него и ждал. Наконец монах продолжил:

– Позволь, я тебе скажу, что думаю по этому поводу. Понимаешь, твое слово не будет иметь никакого веса и никого не затронет, пока твоя жизнь не станет проповедью. А, когда это произойдет, тебе уже не захочется ничего говорить, да и слова-то уже особо не понадобятся. Мне вообще кажется, что не стоит тратить драгоценное время на болтовню. Лучше использовать его для познания Бога.

Друзья помолчали. Дима сразу не нашелся, что ответить. В словах отца Василия, безусловно, присутствовала какая-то логика. Если бы перед Димой сидел не старый друг, с которым он пуд каши съел и множество ночей напролет проговорил, то, возможно, он бы и начал доказывать что-то, скажем так, «из головы». Но он хотел расслышать мысль монаха сердцем и для себя понять ее правоту или неправоту.

Он начал медленно отвечать, взвешивая каждое слово.

– Подожди… Но ведь должна быть в евангельском слове, мною проповедуемом, какая-то сила, которая в некотором смысле не зависит от моей праведности или неправедности. И Бог способен подарить веру человеку от слышания этих слов, независимо от того, кто их произнес. Мы ведь проповедуем Христа не потому, что достойны говорить о Нем, а потому что Он достоин, чтобы Его воспевало все творение! И разве мы не познаем Бога, говоря о Нем?

Отец Василий на минуту задумался. Потом как бы решился на что-то.

– Удар держишь? – спросил он, улыбнувшись.

В лексиконе друзей эта фраза была техническим термином. Употреблялась, когда один из собеседников хотел открыть другому какую-то не очень приятную истину.

– Держу, – тоже улыбаясь, проговорил Дима. Правда, улыбался он через силу.

– Дима, прости, но люди не слышат тебя. Душою – не слышат. Я тебя в этом уверяю. Они не слышат тебя, потому что ты не слышишь себя. Ты возглашаешь те истины, которые ты не пережил. Это просто за-яв-ле-ния, понимаешь?

Я потому и в монастырь пошел, что устал от бесконечной болтовни, какой-то войны идей, этого всего околоцерковного шума. Люди не понимают, что говорят, даже когда поздравляют друг друга словами «Христос Воскресе!» Потому что у них в сердце Христос не воскрес.

И так мы все большей частью и живем – говорим о Боге, не зная Бога; проповедуем Христа, не зная Христа. Я сейчас не лично тебя имею в виду, прости. Но вообще всю эту мирскую движуху, всю эту якобы проповедь.

Святые отцы до старости подвизались в посте и молитве, а потом уже, по просьбе братии, говорили какие-то слова увещания. А мы, едва уверовав, начинаем болтать о Боге направо и налево. И думаем, что Христа проповедуем – какой стыд! А посмотри на нашу жизнь – так там вообще ничего христианского. Где молитва, где пост, где воздержание, где смирение?

Нет ничего. А что есть? Клубы, тусовки, молодежки, блоги, статьи, посты в соцсетях… Тысячи, миллионы слов, сказанные впустую. Слова, которыми мы прикрываем наше убожество, нашу бездуховность, нашу гордыню и мирские страсти. Проповедуем, проповедуем… А христиан-то среди нас и нет. Потому-то и люди в храмы не идут – Господа в нас не видят. А от слов уже давно все устали. Слова, слова…

Проповедуем, проповедуем… А христиан-то среди нас и нет

Отец Василий махнул рукой и стал допивать остывший чай в тишине. Во время своей речи монах сильно разволновался. Было понятно, что затронута какая-то очень личная, больная тема, и что сказанные только что слова родились из глубоких сердечных переживаний и размышлений.

Сказано было четко, хлестко – в духе бескомпромиссного монаха. Собственно, отец Василий таким был всегда, сколько Дима его знал.

Но Дима тоже начал, что называется, входить в раж. И для него тема была важной, личной. Он взволнованно стал говорить:

– Давай разберемся… Конечно же, первая обязанность благовестника (и вообще всех христиан) жить по-христиански. Чем чище жизнь, тем сильнее воздействует слово – с этим никто не спорит. Но в то же время христианам необходимо просто наполнять мир правильными словами о Боге!

Посмотри, мир полон проповедью – но, увы, не о Христе. Сегодня проповедуют все – политики, блогеры, радиоведущие, телезвезды, журналисты. Проповедует женщина соседке, таксист – попутчику, девушка – подруге, начальник – подчиненным. Проповедует даже рекламный билборд на улице. Любой монолог или диалог, любой текст содержит в себе какие-то мировоззренческие установки, и в этом смысле любой разговор или текст есть проповедь. И, если проповедует весь мир, то христиане просто не имеют права молчать о своем Господе!

Ты понимаешь, что если мы христиане, мы о-бя-за-ны говорить людям о Христе?!

Отец Василий внимательно слушал и как бы нехотя кивал головой. Было видно, что тезисы ему знакомы, но особого сочувствия не вызывают. Дождавшись небольшой паузы в речи Димы, он сказал:

– Друг, прости, но ты подумай: а вдруг ты просто теряешь время? Время, которое можно было посвятить усиленной молитве, чтению духовной литературы, помощи ближним? А что, если все это твое «миссионерство» – просто уловка диавола, игра тщеславия, потакание своим страстям? И конкретного плода ведь нет. Вот скажи: ты можешь назвать кого-то, кого ты обратил в христианство из неверия?

– Ну… Наверное, нет.

– Вот! А сказано: «По плодам их узнаете их» (Мф. 7, 20).

– Но...

– Подожди. Скажу самое главное. Я знаю, что тебя хвалят, благодарят, любят даже. Но ведь цель христианского благовестника совсем не заключается в том, чтобы люди полюбили его. Проповедник трудится для того, чтобы люди полюбили Бога. И если таких плодов нет – время потрачено зря. И не просто потрачено зря – эта пустая трата является прекрасным показателем того, что твой путь спасения выбран неверно.

Проповедует человек уже тогда, когда сердце полно Богом. «Ибо от избытка сердца говорят уста» (Мф. 12, 34). Чтобы Бог вошел в сердце, необходимы годы труда! А иначе вся эта «проповедь» – лишь болтовня, расчесывающая тщеславие. Ты вообще не думал о том, что ты получаешь удовольствие от проповеди именно потому, что тебя за нее хвалят?

– Отец Василий! Постой! Вспомни, пожалуйста, стихи из пророка Исаии: «Как дождь и снег нисходит с неба и туда не возвращается, но напояет землю и делает ее способною рождать и произращать, чтобы она давала семя тому, кто сеет, и хлеб тому, кто ест, – так и слово Мое, которое исходит из уст Моих, – оно не возвращается ко Мне тщетным, но исполняет то, что Мне угодно, и совершает то, для чего Я послал его» (Ис. 55, 10–11).

Что следует из этих стихов? Слово Божие и проповедь о Боге совершает свое невидимое действие, пусть даже проповедник и не свят. Потому что есть Тот, Кто действует через слово о Нем.

Слово проповеди найдет своего слушателя! И хоть немного, но изменит его сердце, утешит, обратит к Богу. Я верю в это, верю в слово Божие! И верю, что это происходит вне зависимости от степени греховности или праведности проповедника. Как писал поэт:

Нам не дано предугадать,
Как слово наше отзовется, –
И нам сочувствие дается,
Как нам дается благодать...

Отец Василий, ты же монах, ты ведь знаешь радость о Господе! Она такова, что ей невозможно не делиться с другими людьми! Да, «от избытка сердца говорят уста» (Мф. 12, 34). И если мы перестаем беседовать о нашем Господе, то, возможно, потому, что Его нет в нашем сердце.

А что касается удовольствия от похвал… Да, к любой христианской добродетели мы можем примешивать тщеславие. Но это не значит, что виновата добродетель и что ее нужно перестать творить!

– Дима, я видел в монастыре людей, которые познали Бога, и им было что сказать о Нем. И все они – молчали. Потому что Бог познается в тишине и молчании, а не в голословных утверждениях того, о чем ты не имеешь никакого понятия.

Повторю: я слышал за годы воцерковления очень много слов о Христе, а жизни христианской почти не видел. И слова мне смертельно надоели. Я, по крайней мере, в этом самообмане участвовать не намерен.

– Отец, вот ты мне сейчас как будто бы ловушку какую-то ставишь. Я уже сталкивался с тем, что лукавый через ближних воздвигает мысленные капканы, что ли. Этакие силки на пути к самому прекрасному в мире служению, которое я всем сердцем люблю, – миссионерству. Тому служению, о котором написал пророк Даниил: «И разумные будут сиять, как светила на тверди, и обратившие многих к правде — как звезды, вовеки, навсегда» (Дан. 12, 3).

Я уверен, что словесная проповедь о Боге должна прозвучать – так Христос повелел. А все остальное Господь в свое время сделает. В это надо глубоко верить. И я – верю! Я верю в Бога, Который действует в мире через слово о Нем!

– Дима, Иуда тоже поначалу был проповедником.

Дима запнулся. Эта фраза как будто бы хлестнула его по лицу. Воцарилось молчание. Отец Василий взял со стола уже совсем холодную чашку и теребил ее в руках. Дима почувствовал сильную усталость. Он не был готов продолжать этот разговор дальше. Все сказанное нуждалось в осмыслении.

Оба спорщика ощутили, что пришло время сворачивать дискуссию. Иначе друзья рисковали поссориться.

Дима улыбнулся, опять же через силу, и перешел на другую тему.

Через час отец Василий уже сидел в электричке, едущей за город, а Дима продолжал свои миссионерские труды. Понятно, что проповедник теперь не мог думать ни о чем другом, как о словах друга. Все это надо было как-то решить и найти ответ. Диме это было настолько же необходимо, как воздух.

Вечер прошел в сомнениях, даже в унынии. Оказалось, что отец Василий, сам того не желая, нанес миссионеру сильный удар.

Действительно, Диме как бы нечем было крыть. Он знал, что он грешен. И ему не были известны люди, которых он прямо-таки обратил в христианство свой проповедью. А что, если отец Василий прав, и Димин труд бесплоден и даже вреден?

А что, если отец Василий прав, и Димин труд бесплоден и даже вреден?

Почва начинала уходить из-под ног. Посоветоваться было не с кем. А ответ на ситуацию был нужен, как утопающему спасательный круг.

И ответ пришел. Причем довольно быстро – на следующий же день. Пришел так, как это иногда бывает – с той стороны, с которой его совсем не ждешь.

В воскресенье утром Дима произнес в храме на богослужении свою проповедь, рассказанную накануне актерам. Ту самую, о смысле жизни. Произнес почти слово в слово. Правда, говорил без огонька – сказалась вчерашняя беседа с отцом Василием. А вечером того же дня ему позвонила режиссер театра и, заливаясь смехом, рассказала историю.

Каждое воскресенье в театре проходят занятия мастер-класса. Актеры занимаются с людьми азами сценического искусства. Перед началом занятий всегда бывает разминка – каждый участник поднимается на сцену и рассказывает о главном впечатлении прошлой недели.

И вот на сцену вышла какая-то девушка, встала на то же место, где еще вчера стоял Дима, и говорит:

– Я хочу вот что вам рассказать. Представим, что мы видим человека, копающего землю. Подходим к нему и спрашиваем: «Зачем копаешь?» Что же мы подумаем, если он ответит: «Не знаю»? Наверное, что это не совсем здоровый человек. И это – копание земли. А что же сказать о жизни, которая несоизмеримо выше копания? Миллионы людей на нашей планете живут – и не знают, зачем!

Все актеры пришли в замешательство, смотрят на девушку. Девушка, видя их реакцию, тоже смотрит во все глаза, не понимает, что такого она сказала.

– Скажите, а откуда вы это все взяли? – спросили ее.

– Сегодня утром я гуляла в парке. На душе было плохо, по разным личным обстоятельствам… Смотрю – в парке храм. Решила зайти. Захожу, а там батюшка какой-то молодой говорит проповедь. Я попала как раз на эти слова – про копание и про смысл жизни. Они мне очень понравились и во многом помогли. Мое уныние ушло.

Я вспомнила, что Бог есть, и Он любит меня, и все обязательно должно быть хорошо – потому что Бог есть, и смысл моей жизни, значит, тоже существует. Все в жизни будет со смыслом, если помнить о Боге. Вот я и решила вам пересказать эти слова замечательные, потому что они – лучшее впечатление за прошедшую неделю.

Несколько уточняющих вопросов помогли узнать то, что и так уже все поняли: храм был тот, где Дима проповедовал, и проповедующий «батюшка» – не кто иной, как он сам.

Еще режиссер по телефону рассказала, что всех актеров поразил этот «круговорот проповеди в природе». Профессор в Москве произносит некую мысль, Дима в другом городе рассказывает ее актерам, потом эта же идея западает в душу некой девушке и снова возвращается к актерам – ровно с того же места, где звучала вчера. И к Диме, получается, эта мысль вернулась через тех же актеров…

Всех актеров поразил этот «круговорот проповеди в природе»

– Слушай, но как же интересно получилось, а? – говорила режиссер. – Видишь, Бог открыл тебе единичный случай воздействия твоей проповеди. Наверное, эта обратная связь в данный момент жизни очень нужна тебе. Так, как нам, актерам, нужны аплодисменты. Не потому, что актеру якобы не терпится удовлетворить свое тщеславие, как некоторые считают. А потому, что аплодисменты – это знак того, что тебя поняли, твой труд не прошел даром. Твои слушатели с тобой, и ты с ними, и вы вместе переживаете радость открытия какого-то важного жизненного смысла… Ладно, пока, Дим. Жду в субботу на репетицию!

Дима отложил мобильный, подошел к окну и стал смотреть на огни вечернего города…

Что он чувствовал? Наверное, то, что чувствует любой человек, когда получает от Бога ответ на вопрос. Тот ответ, который вовсе не означает, что наши собеседники неправы. Просто этот ответ бывает нужен лично нам в тот или иной момент времени.

Ведь для чего мы получаем от Бога ответы? Чтобы понять то, что нам необходимо осознать именно сейчас.

А еще – для того, чтобы просто жить и работать дальше…
Чаю воскресение мертвых, и жизни будущего века.
Аватара пользователя
AHAXOPET
Триста и восемьдесять
Триста и восемьдесять
Сообщения: 387
Зарегистрирован: 16 дек 2018, 23:00
Мировоззрение: Православие
Благодарил (а): 8 раз
Поблагодарили: 8 раз

Re: Рассказы Сергея Комарова

Сообщение AHAXOPET » 06 янв 2020, 14:58

ОСТАТЬСЯ В ЖИВЫХ,
ИЛИ ХРОНИКИ ОДНОЙ НЕОБЫЧНОЙ ЭКСКУРСИИ

Благословят ли? В семинарской библиотеке стояла тишина. Слышался только стук пальцев по компьютерной клавиатуре, шелест книжных страниц и – реже – шорох ручки по бумаге. Разговоров почти не было – студенты готовились к экзаменам.

Скрипнула дверь. В комнату заглянул отец Иов, секретарь владыки ректора. Найдя глазами Женю, он поманил его к себе.

– Зайди к владыке.

– Сейчас?

– Да.

– Насчет…?

– Думаю, да.

Женя понимающе кивнул. Он собрал книжки, вышел из библиотеки и направился к академическому корпусу, где принимал владыка ректор.

Женя учился на последнем курсе духовной академии. Считался одним из лучших студентов, был на хорошем счету.

Еще в семинарии он принял решение стать монахом. Однако, по совету духовника, решил проверить свое желание временем. Теперь, заканчивая первое полугодие последнего курса академии, написал прошение на имя ректора с просьбой о постриге.

Несколько лет Женя отвоевывал свой выбор у родителей, которые, понятно, пришли в ужас от намерения сына. Но долгие уговоры Жени и дипломатическая помощь знакомых священников постепенно изменили родительский настрой. Папа с мамой поняли, что для Жени монашество – это всерьез, и переубедить сына вряд ли получится. Правда, мама еще плакала иногда, но уже привыкала к мысли о скором постриге Жени.

Согласие родителей было важной ступенью к достижению цели. Но что скажет владыка? В целом у Жени сложились неплохие отношения с ректором, однако личный момент тут еще не был определяющим. На решение архиерея могли повлиять разные факторы: например, рекомендация духовника академии или мнение педсовета. В конце концов, владыка слыл немного чудаковатым, и от него можно было ожидать всего.

Поэтому Женя шел к ректору напряженный, серьезный, стараясь вообще не думать о том, что он сейчас услышит. «Как будет, так и будет, – решил он. – Воля Божья». Но руки дрожали, и сердце колотилось. Шутка ли – решался важнейший жизненный вопрос!

Женя зашел в академический корпус, поднялся на второй этаж. Отец Иов провел его к ректору.

Епископ был погружен в свои обычные занятия, о которых красноречиво говорила обстановка кабинета. Компьютер с большим монитором, на котором лепились друг к другу всякие стикеры. Кипы бумаг, богословские книги со множеством закладок (ректор преподавал догматическое богословие), разбросанные тут и там бумажки с пометками, именами, номерами телефонов. Владыка работал.

Женя взял благословение и, получив приглашение сесть, опустился на краешек стула. Воцарилась тишина – архиерей что-то дописывал. Наконец он оторвался от бумаг, отложил ручку и начал протирать очки.

– Мы с духовенством и коллегами рассмотрели твое прошение, – наконец сказал ректор. Приподняв очки, он посмотрел через них на солнце. Женя молчал и ждал.

– Принято решение отклонить просьбу о постриге.

Владыка снова принялся тереть линзы очков. Женя молчал.

– Думаю, ты понимаешь, что монашество – это очень серьезный выбор. Но ты вряд ли сейчас можешь осознать, что выбираешь монашество для себя не только двадцатипятилетнего, но и тридцатилетнего, сорокалетнего, шестидесятилетнего. С этой мыслью надо пожить. Не уверен, что ты созрел. Не спеши. Давай вернемся к этой теме позже. А пока – учись.

Владыка надел очки и начал что-то искать в бумагах. Женя встал, собираясь идти.

– Ах, да, чуть не забыл, – остановил его ректор. – Есть просьба к тебе. Сегодня на 3 дня прилетает один епископ из Америки, мой старый друг. Ты же английский знаешь, да? Будь добр, проведи для него экскурсию по лавре и Киеву, покажи достопримечательности. Буду благодарен, да и преосвященный, думаю, в долгу не останется. На 3 дня освобождаем тебя от всех лекций и послушаний.

Женя сказал: «Хорошо», взял благословение и вышел из кабинета.
Все плохо «Нет, ну почему, почему?!»

Сказать, что Женя расстроился, значило бы ничего не сказать. Хоть он и готовился к любому ответу, но оказалось, что к отказу он готов не был. Все-таки академист считал себя не хуже других и рассчитывал не только на согласие владыки, но и согласие «с удовольствием». А здесь… Так вот сухо, как с чужим, обошлись…

«Ведь стригут в монахи иногда даже и в семинарии! В других духовных школах епископы только и мечтают, чтоб кого-то постричь. Сами предлагают! А тут – еще упрашивай... За столько лет неужели не могли присмотреться к человеку? И он что, маленький, что ему еще нужно ‟созреть”»?

Понятно, что такова воля Божия, и надо смириться – но все-таки стало жалко себя

Понятно, что такова воля Божия, и надо смириться – но все-таки стало жалко себя. Мимо него проходили знакомые студенты и преподаватели, здоровались, шутили. Но ни с кем не хотелось разговаривать. Хотелось сейчас… Нет, ничего ему не хотелось. Вот просто ничего.

Вечером передали, что с американцем он встречается в 9 утра у ворот лавры. Ах да, этот владыка… Женя совсем забыл про него. Ну, вот тоже – совсем некстати. На носу сессия, лекции важные, нужно столько прочитать… Три дня придется потерять – а на экзамене никого не будет интересовать, с кем ты там гулял вместо того, чтоб учиться…

В общем, все было грустно в этот день.
Американец. День первый Утром отец Иов познакомил Женю с американским владыкой. Выглядел епископ лет на шестьдесят, хотя, как шепнул Жене отец Иов, ему было около семидесяти. Внешне иностранец ничем особым не отличался. Крепкий такой, жилистый старик. Короткая седая бородка. Круглые очки. Острый, с прищуром, взгляд – даже, можно сказать, с хитрецой. Тщедушное телосложение. Русского языка почти не знал.

Женя начал экскурсию. Нижняя лавра заняла два часа, Верхняя – еще два. Дальше в планах были Золотые ворота, Софийский собор, Андреевский спуск и Подол, но перед этим Женя рассчитывал пообедать. Он осведомился у американца, не желает ли он поесть. Тот ответил, что хотел бы продолжить экскурсию. И почему-то не спросил, не голоден ли Женя.

Выходило, что Женя оставался без обеда. Странный владыка…

Женя немного обиделся, но не подал вида и повел гостя на автобусную остановку (епископ выразил желание ездить по городу общественным транспортом).

Во время экскурсии американец мало говорил. На вопросы Жени о церковной жизни в Америке он отвечал кратко и односложно, и вообще как собеседник оказался совершенно неинтересен. Рассказ слушал плохо, все время крутил головой по сторонам. Шел то медленно, то очень быстро. В то время как Женя говорил, мог повернуться к нему спиной. Короче говоря, вел себя весьма странно и как-то неуважительно по отношению к Жене.

Вечером Женя опоздал на трапезу – владыка сильно задержал его. И чем задержал? Фотосессией! Сфотографируй тут, сфотографируй там… Академист делал снимки, а сам думал о еде. А еще об экзаменах, о своем неудавшемся монашестве – и об элементарной человеческой порядочности.

«Что за епископ такой? Рассказать ничего не может толком. Сам не ест и другим не дает. Фотографироваться любит, как мирянин».

Когда поздно вечером Женя жевал в своей комнате сухую «Мивину», запивая чаем, в дверь постучался отец Иов.

– Как наш гость?

– Ну… Нормально.

– Все показал, что планировали?

– Да.

– Что завтра?

– Ильинский храм, Почтовая площадь, Крещатик, Майдан, Покровский монастырь, Макарьевский храм.

– Ясно. Ну, с Богом!

Отец Иов вышел. Женя смотрел ему вслед… «Может, сказать? А если этот владыка меня еще два дня голодом морить будет?» Женя вздохнул.
День второй На следующее утро Женя подошел к воротам лавры в 9. Американца не было. Женя походил, посидел на лавочке, зашел в иконную лавку погреться. 9:30 – владыки нет. Студент написал отцу Иову смс. Тот ответил: «Жди, придет». Пробило 10. Женя ходил взад-вперед около лаврских ворот и чувствовал, как в нем растет возмущение.

Женя ходил взад-вперед около лаврских ворот и чувствовал, как в нем растет возмущение

Иностранец появился к 10:30, не извинившись. Женя изо всех сил заставлял себя быть спокойным и делать вид, что ничего не произошло. Получалось плохо.

«Нет, надо все-таки аккуратно пожаловаться отцу Иову, – думал он. – Похоже, этот епископ надо мной просто издевается».

Обеда снова не было. Уставший еще со вчерашнего дня, Женя еле тащил ноги. Он набрался было смелости заявить о своем желании поесть, но в итоге так и не решился – главным образом из-за того, что и сам владыка тоже ничего не ел.

Американец везде задерживался подолгу, будто бы назло. С самого начала экскурсии он набрал целую сумку сувениров и попросил Женю нести. Студент шел с грузом в руках, согнувшись набок, и должен был еще рассказывать о достопримечательностях, встречающихся по дороге.

Оказавшись на Крещатике, владыка вдруг решил заняться шоппингом. Его интересовала какая-то особая шляпа. На обход магазинов мужской одежды ушло часа два, шляпу так и не нашли. Женя вообще не любил бродить по торговым центрам, а с тяжелой сумкой в руках эти путешествия сделались для него настоящим хождением по мукам.

Естественно, вечером он снова опоздал на ужин. Только разница между вчерашним и сегодняшним была в том, что сегодня «Мивины» в запасе уже не было. Надо было идти по келлиям, просить еду у братии…

Рук Женя просто не чувствовал. Да и ног, собственно, тоже. Еле передвигаясь, академист зашел в свою комнату и повалился на кровать. «Все. С меня хватит», – решил он. Полежав немного, он встал с кровати и пошел к отцу Иову.
Жалоба Ему повезло – отец Иов как раз пил чай. Пригласил и Женю. Студент выпил горячей облепихи, поел печенья и стал жаловаться на американца.

– Батюшка, он просто надо мной издевается. Мне к сессии готовиться надо, а я вместо этого целыми днями хожу за ним и фотографирую его то в шляпе, то без шляпы. Обедать он не хочет, а мне без обеда тяжело. Ходит по магазинам, как девчонка. Еще и вещи его таскай за ним... Я как будто в рабство нанялся. Может, пусть завтра с ним кто-то другой поедет, а? У меня уже сил нет, честное слово.

Отец Иов с улыбкой посмотрел на него и отпил пару глоточков чая.

– Нет сил… Да-а, понимаю… Слушай, Жень, а кто это у нас там недавно какое-то прошение писал? Или мне приснилось, может?

– Отче, ну причем тут… То монашество, а это просто издевательство.

– А в монашестве, думаешь, что тебя ждет? Тут знаешь сколько таких «американцев» в монастыре, с которыми ты мучиться будешь, а они с тобой? И что – придешь на следующий день после пострига и скажешь: дайте мне другой монастырь? Или другую братию?

Женя откинулся на спинку стула и молчал. Отец Иов продолжил:

– А как ты запоешь, если вообще все будет вокруг не так, как ты желаешь? Мне в монастыре многое не нравится. И что теперь? Вот, сижу, чай пью с тобой. А завтра утром – на послушание. Как говорится, «хочу в Париж – но надо на работу».

Мой тебе совет: потерпи. Тебе еще денек остался.

Женя слушал и понимал, что отец Иов прав. Опять стало очень жалко себя. Он попрощался и пошел к себе. Когда выходил из келлии отца Иова, тот окликнул Женю:

– Ну, и кстати – ведь как-то владыка тебя отблагодарит! А у американца (отец Иов подмигнул) наверняка найдется чем.

Студент устало пошел в свою комнату. Его соседи уже пришли с вечернего правила и спали. Лег и Женя. «Ладно, еще день. Всего лишь один день».
День третий Согласно плану, сегодня Женя должен был повезти иностранца в Голосеевский и Китаевский монастыри. Встречу назначили на 9 часов.

В 7 утра раздался стук в двери Жениной комнаты. Это был отец Иов.

– Выходи, тебя владыка ждет.

– Как? Куда? Какой владыка!

– Ну, американец твой.

– Так рано еще!

– Он решил выйти сегодня пораньше. Попросил тебя разбудить.

– А завтрак?

– Сочувствую.

Отец Иов ушел. Заспанный Женя еще несколько минут переваривал информацию, сидя на кровати. Ноги гудели, руки не двигались от крепатуры, болела спина. Сильно хотелось есть. Да что ж это творится, в самом деле? Усилием воли академист заставил себя встать, одеться, умыться и выйти на улицу.

Владыка ждал его во дворе общежития семинарии, как ни в чем не бывало. Никаких извинений, объяснений не последовало. Оказывается, американец где-то узнал про Музей национальной архитектуры и быта «Пирогово» и решил непременно съездить туда, причем пораньше.

«Пирогово… Ну, вот зачем ему это Пирогово? А потом еще Голосеево и Китаево…».

Но и это было еще не все. Владыка объявил, что сегодня они немного задержатся, потому что после всенощной в Китаево (всенощная в Китаево!!!) они должны поехать помолиться в Зверинецкие пещеры.

Женя представил себе сегодняшний маршрут – и ужаснулся.

Все, что происходило дальше, нельзя назвать иначе, как мытарствами. День выдался холодный, Женя начал зябнуть еще с самого утра. Кроме чая, в три глотка выпитого на остановке, во рту у него весь день ничего не было. После давки в метро и троллейбусе академист вышел с порванной пуговицей и оттоптанными ногами. «Ну, вот почему епископ из Америки не может взять такси?» – спрашивал про себя Женя.

В Пирогово студент замерз окончательно – так, что уже не замечал роскоши местной природы и своеобразия старинных украинских мазанок. Владыка же словно не видел, что его экскурсовод хлюпает носом и дрожит. Сам он оделся тепло, поверх пуховика был повязан красивый серый шарф. «Хоть бы предложил на полчаса погреться», – думал Женя, поглядывая на шарф. Молодой человек чувствовал, что в нем растет неприязнь к этому странному архиерею, который помыкал им как рабом.

Молодой человек чувствовал, что в нем растет неприязнь к этому странному архиерею, который помыкал им как рабом

Потом добирались в Голосеевский монастырь. Когда проходили мимо ипподрома, который расположен рядом с монастырем, к ограде подошли кони. Американец выразил желание покормить животных и отправил Женю искать магазин с хлебом. Студенту пришлось подниматься вверх по длинной дороге, а потом нести в руках свежий ароматный батон, от которого ужасно хотелось откусить. Но епископ скормил весь хлеб жеребцам – медленно, по кусочкам.

Посетив монастырь, владыка предложил зайти ненадолго в лес, подышать воздухом. Зашли. Какое-то время углублялись в чащу. Американец попросил Женю подождать его, сославшись на то, что он хотел побыть один. Экскурсовод присел на небольшой камень, архиерей вступил в лесные дебри – и пропал. Прошло 15 минут, 30, 40. Владыка не появлялся.

Это уже было слишком. «Вот расскажи кому-то – не поверят. Что мы делаем в лесу?» – думал Женя. Академист отчаянно замерзал. Короткий зимний день заканчивался, начинало темнеть, и Женя вообще не представлял, что делать дальше: продолжать сидеть на камне? вернуться в монастырь? идти искать владыку?

А вдруг старику плохо стало, или на него напало какое-нибудь животное, или какие-то преступники?

Женя чуть не плакал. Испуганно озираясь, он стоял в полутемном лесу, одинокий, замерзший. В тот момент, когда студент уже решил вернуться в монастырь и позвать братию на помощь, среди деревьев вдруг возник силуэт владыки. Подойдя, как ни в чем не бывало, к Жене, он сказал: «Красивый тут лес. Поехали».

В этот момент Женя почувствовал то, в чем ему еще не хотелось самому себе признаться. По отношению к американцу он ощутил ненависть. Академист понял, что за эти дни возненавидел в нем все – бородку, рисунок губ, острый взгляд глаз, очки и вообще все в этом человеке…

Потом была бесконечная всенощная в Китаевском монастыре, затем – продолжительный путь в Зверинецкие пещеры, а в пещерах – невыносимо длинный молебен. Женя уже даже не хотел есть. В нем осталось лишь одно желание: спать. А еще – никогда больше не видеть американца. Он думал: «Несколько часов. Всего несколько часов, и этому кошмару придет конец».

А еще Женя думал… о своем монашестве. А если монашество – это вот так все время, как эти три дня? А ведь тогда уже не возмутишься, ведь сам захотел… Вот, он уже ненавидит этого владыку. А что было бы, если б он к этому владыке на послушание попал?

Наконец молебен и экскурсия по пещерам закончились. Была уже глубокая ночь. На такси паломники приехали в лавру. Приближался долгожданный для Жени момент прощания с его мучителем. Откуда-то из глубины усталости и неприязни поднялось вполне естественное и очень даже приятное ожидание награды за труд этих трех дней. Женя понимал, что епископ как-то должен отблагодарить его, и он вполне заслужил благодарность.

Епископ и студент остановились возле общежития. Женя из последних сил заставил себя улыбнуться этому невыносимому человеку. Тот улыбнулся в ответ. «Ну-ну, и что?» – даже с некоторым интересом подумал Женя.

– Я бы хотел тебя отблагодарить. Спасибо тебе за эти дни, – сказал архиерей.

Засунув руку в карман, он вытащил какой-то предмет и подал студенту. В темноте было непонятно, что это. Женя поднес его к глазам.

Это была упаковка апельсиновой жевательной резинки.

Женя поднял глаза на епископа. Тот улыбался как ни в чем не бывало и смотрел на студента, будто бы ожидая благодарности. Женя почувствовал, что его щеки начинают гореть. Он подумал, что это, может быть, все же какая-то ошибка.

– Что это? – спросил он.

– Жвачка. Американская. Очень вкусная. Надеюсь, тебе понравится, – весело ответил владыка.

Женя медленно прошел в свою комнату, разделся, лег и тихо начал плакать

Неимоверным усилием воли, из последних сил студент заставил себя сказать «спасибо» и почтительно кивнуть головой. Затем механически взял благословение, повернулся к епископу спиной и ушел.

Женя медленно прошел в свою комнату, разделся, лег и тихо начал плакать. Он понимал, что может разбудить своих товарищей и что будет очень неудобно, но ничего не мог с собой поделать. Поплакав, он уснул – холодный, голодный, исстрадавшийся.
Утро Утреннее солнце заливало золотом кабинет владыки ректора. Епископ сидел в кресле, напротив него устроился его американский друг. Рядом стоял чемодан заграничного архиерея. Разговаривали друзья по-английски.

– Хороший парень, подойдет, – говорил американец. – Терпение есть. Думаю, Великим Постом можно постричь его, рукоположить и сразу отправлять ко мне. Я так рад, владыка. Давно искал себе хорошего секретаря и преподавателя в семинарию.

– Да, он лучший из тех, кто есть сейчас у нас. Педсовет долго не хотел его к тебе отпускать. Ты хоть не сильно мучил его своими проверками? – засмеялся ректор. – Я ж тебя знаю. К тебе только попади на послушание.

– Самую малость, – улыбнулся американец.

– А как тебе Киев? Понравился?

– Да, великолепный город. Что-то есть в нем уникальное и неповторимое...

Раздался стук в дверь. Заглянул отец Иов.

– К вам студент академии Евгений.

Владыки переглянулись.

– Пусть зайдет, – сказал ректор.

Вошел Женя. Он был бледен, выглядел заболевшим и каким-то растерянным. При виде американца вздрогнул и опустил глаза. Стараясь не смотреть на него, студент обратился к ректору:

– Владыка, я бы хотел забрать свое прошение.

– А что такое?

– Вы знаете, я понял, что вы совершенно правы: я пока еще не готов к монашеству. Возможно, мне еще нужно созреть… Я уже ни в чем не уверен... Но знаю, что сейчас я еще не готов.

Епископы снова переглянулись.

– Давай вернемся к этой теме в следующем полугодии. А прошение пусть пока полежит у меня, – с доброй улыбкой ответил ректор.

Женя постоял, помолчал и вышел из кабинета.

– Эк ты его смирил. Да он сам не свой, – засмеялся ректор. – Ты его как-то отблагодарил?

– Пока нет. В Америке уже отблагодарю. А пока передай ему вот это.

Американец достал из кармана затертые четки.

– Это четки святителя Иоанна Шанхайского. Подарил мне в день пострига. Мне тогда лет 20 было.

Ректор принялся разглядывать четки.

– Ты б лучше мне такой подарок сделал, владыка, – с сожалением сказал он.

– Прилетай ко мне, и будут тебе подарки – засмеялся американец. – Вот с Женей, кстати, и прилетай.

– Посмотрим. Как Бог даст.

– Что ж, мне пора, владыка.

– Да. Прощай, дорогой друг. Надеюсь, ненадолго.

Епископы встали и обнялись. Отец Иов зашел за чемоданом, американец вышел сразу за ним.

Владыка ректор остался один. Он встал перед иконой Богородицы, перекрестился, прошептал что-то. Словно в ответ на эту молитву, раздался мелодичный перезвон лаврских колоколов. Архиерей снова перекрестился.

Через минуту он уже сидел в своем кресле. Шелестели бумаги, щелкала компьютерная мышка, стучала клавиатура, скрипела ручка по блокнотному листу, периодически звонил телефон. Ректор продолжал свои обычные труды.
Чаю воскресение мертвых, и жизни будущего века.
Ответить

Вернуться в «Общекультурный форум.»